Неточные совпадения
Она бросалась к детям,
кричала на них, уговаривала, учила их тут же при
народе, как плясать и что петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их…
— Утопилась! Утопилась! —
кричали десятки голосов; люди сбегались, обе набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился
народ, напирая и придавливая его сзади.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно
народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» —
крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то
крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко… вода… не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество
народу, впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик, которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили,
кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял...
— Прощайте, товарищи! —
кричал он им сверху. — Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие
народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..
Сейчас
кричала я во весь
народ,
Что ко́ дну наш корабль идёт:
Куда!
Важная барыня! гордая барыня!
Ходит, змеею шипит;
«Пусто вам! пусто вам! пусто вам!» —
Русской деревне
кричит;
В рожу крестьянину фыркает,
Давит, увечит, кувыркает,
Скоро весь русский
народЧище метлы подметет.
Кричи во весь
народ, валяй в колокола, черт возьми!
— Не с этим
народом, а с этим приказчиком! — сказал Левин, вспыхнув. — Ну для чего я вас держу! —
закричал он. Но вспомнив, что этим не поможешь, остановился на половине речи и только вздохнул. — Ну что, сеять можно? — спросил он, помолчав.
— Ах нет! — с досадой сказал Левин, — это лечение для меня только подобие лечения
народа школами.
Народ беден и необразован — это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок
кричит. Но почему от этой беды бедности и необразования помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.
А то вскочит и
закричит: «Пляши,
народ Божий, на свою потеху и мое утешение!» Ну, ты и пляши, хоть умирай, а пляши.
На разъездах, переправах и в других тому подобных местах люди Вячеслава Илларионыча не шумят и не
кричат; напротив, раздвигая
народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте, дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о том, что она серая с красными выпушками, кажется, едва ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний не имеет и не считает даже званию своему приличным пускать пыль в глаза.
Он пошел со мною, сам послушал и сказал: «Из этого улья уже вылетел один рой, первак, с старой маткой; а теперь молодые матки вывелись. Это они
кричат. Они завтра с другим роем вылетать будут». Я спросил у дедушки, какие такие бывают матки? Он сказал: «А матка все равно, что царь в
народе; без нее нельзя быть пчелам».
Затем он сознался, что плохо понимает, чего хотят поэты-символисты, но ему приятно, что они не воспевают страданий
народа, не
кричат «вперед, без страха и сомненья» и о заре «святого возрожденья».
Чувствовать себя необыкновенным, каким он никогда не был, Климу мешал Иноков. В коротких перерывах между сказами Федосовой, когда она, отдыхая, облизывая темные губы кончиком языка, поглаживала кривой бок, дергала концы головного платочка, завязанного под ее подбородком, похожим на шляпку гриба, когда она, покачиваясь вбок, улыбалась и кивала головой восторженно кричавшему
народу, — в эти минуты Иноков разбивал настроение Клима, неистово хлопая ладонями и
крича рыдающим голосом...
Затем, при помощи прочитанной еще в отрочестве по настоянию отца «Истории крестьянских войн в Германии» и «Политических движений русского
народа», воображение создало мрачную картину: лунной ночью, по извилистым дорогам, среди полей, катятся от деревни к деревне густые, темные толпы, окружают усадьбы помещиков, трутся о них; вспыхивают огромные костры огня, а люди
кричат, свистят, воют, черной массой катятся дальше, все возрастая, как бы поднимаясь из земли; впереди их мчатся табуны испуганных лошадей, сзади умножаются холмы огня, над ними — тучи дыма, неба — не видно, а земля — пустеет, верхний слой ее как бы скатывается ковром, образуя все новые, живые, черные валы.
Народ подпрыгивал, размахивая руками, швырял в воздух фуражки, шапки.
Кричал он так, что было совершенно не слышно, как пара бойких лошадей губернатора Баранова бьет копытами по булыжнику. Губернатор торчал в экипаже, поставив колено на сиденье его, глядя назад, размахивая фуражкой, был он стального цвета, отчаянный и героический, золотые бляшки орденов блестели на его выпуклой груди.
— Мыслители же у нас — вроде одной барышни: ей, за крестным ходом, на ногу наступили, так она — в истерику: ах, какое безобразие! Так же вот и прославленный сочинитель Андреев, Леонид:
народ русский к Тихому океану стремится вылезти, а сочинитель этот
кричит на весь мир честной — ах, офицеру ноги оторвало!..
— Разве селедка нужна
народу? —
кричала Сомова, отирая упругие щеки свои неприятно желтеньким платочком.
— Отечество в опасности, — вот о чем нужно
кричать с утра до вечера, — предложил он и продолжал говорить, легко находя интересные сочетания слов. — Отечество в опасности, потому что
народ не любит его и не хочет защищать. Мы искусно писали о
народе, задушевно говорили о нем, но мы плохо знали его и узнаем только сейчас, когда он мстит отечеству равнодушием к судьбе его.
Видит
народ, который
кричит ему ура, а затем — разрушает хозяйство страны, и губернаторам приходится пороть этот
народ.
— Каждый
народ — воплощение неповторяемого духовного своеобразия! —
кричал Маракуев, и в его глазах орехового цвета горел свирепый восторг. — Даже племена романской расы резко различны, каждое — обособленная психическая индивидуальность.
«И прав! — мысленно
закричал он. — Пускай вспыхнут страсти, пусть все полетит к черту, все эти домики, квартирки, начиненные заботниками о
народе, начетчиками, критиками, аналитиками…»
— Ур-ра, —
кричал народ вслед ему, а Диомидов, испуганно мигая, жаловался Климу вполголоса...
— Да. А несчастным трудно сознаться, что они не умеют жить, и вот они говорят,
кричат. И все — мимо, все не о себе, а о любви к
народу, в которую никто и не верит.
—
Кричит: продавайте лес, уезжаю за границу! Какому черту я продам, когда никто ничего не знает, леса мужики жгут, все — испугались… А я — Блинова боюсь, он тут затевает что-то против меня, может быть, хочет голубятню поджечь. На днях в манеже был митинг «Союза русского
народа», он там орал: «Довольно!» Даже кровь из носа потекла у идиота…
Один раз подле дерева работал
народ, а орел подлетал к гнезду с большой рыбой в когтях. Люди увидали рыбу, окружили дерево, стали
кричать и бросать в орла каменьями.
— Я скорее тресну, чем допущу до этого! —
кричала сожительница Солопия, которую, однако ж, с хохотом отталкивала толпа
народа.
Приподняв иконы вверх, есаул готовился сказать короткую молитву… как вдруг
закричали, перепугавшись, игравшие на земле дети; а вслед за ними попятился
народ, и все показывали со страхом пальцами на стоявшего посреди их козака.
Не правда ли, не те ли самые чувства мгновенно обхватят вас в вихре сельской ярмарки, когда весь
народ срастается в одно огромное чудовище и шевелится всем своим туловищем на площади и по тесным улицам,
кричит, гогочет, гремит?
— Ведь это народ-то у нас, Маврикий Маврикиевич, совсем без стыда! — восклицал Трифон Борисыч. — Тебе Аким третьего дня дал четвертак денег, ты их пропил, а теперь
кричишь. Доброте только вашей удивляюсь с нашим подлым
народом, Маврикий Маврикиевич, только это одно скажу!
— Верно, Михайловна, верно, —
крикнул Набатов, — дюже обижен
народ. Надо, чтобы не обижали его. В этом всё наше дело.
И за студентами загнали
В манеж испуганный
народ,
Всех, что
кричали, не
кричали,
Всех, кто по улице пройдет, —
Вали в манеж!
А если сверху
крикнут: «Первый!» — это значит закрытый пожар: дым виден, а огня нет. Тогда конный на своем коне-звере мчится в указанное часовым место для проверки, где именно пожар, — летит и трубит.
Народ шарахается во все стороны, а тот, прельщая сердца обывательниц, летит и трубит! И горничная с завистью говорит кухарке, указывая в окно...
Собрался
народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и
закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Народ собрался вокруг них и слушал, как они спорили; все
закричали: «Ступайте к судье, он вас рассудит».
С криками ура
народ облепил коляску; все, что могло продраться, жало руку, целовало края плаща Гарибальди,
кричало: «Welcome!».
Государь, увидев несколько лиц, одетых в партикулярных платьях (в числе следовавших за экипажем), вообразил, что это были лица подозрительные, приказал взять этих несчастных на гауптвахты и, обратившись к
народу, стал
кричать: „Это все подлые полячишки, они вас подбили!“ Подобная неуместная выходка совершенно испортила, по моему мнению, результаты».
Скоро мне стали видны поля, лес и у леса деревня, и к деревне идет стадо. Я слышал голоса
народа и стада. Шар мой спускался тихо. Меня увидали. Я
закричал; и бросил им веревки. Сбежался
народ. Я увидел, как мальчик первый поймал веревку. Другие подхватили, прикрутили шар к дереву, и я вышел. Я летал только 3 часа. Деревня эта была за 250 верст от моего города.
Кругом везде
кричал народ, только я и товарищ стояли, молчали и не шевелились, ждали медведя.
Вдруг староста почувствовал, что веревка ослабла; он окликнул скотницу, но она не отвечала. Староста поглядел в колодезь и увидел, что баба лежит в воде головой и кверху ногами. Староста стал
кричать и звать
народ; но никого не было. Пришел только один конюх. Староста велел ему держать колесо, а сам вытянул веревку, сел на палку и полез в колодезь.
Конюх стал
кричать, потом побежал в церковь за
народом.
— Уезжайте подобру-поздорову! — уже
крикнул кучер. — Расстервенился
народ.
— Посмотрел я достаточно, — продолжал Михей Зотыч. — Самого чуть не убили на мельнице у Ермилыча. «Ты, —
кричат мужики, — разорил нас!» Вот какое дело-то выходит. Озверел
народ. Ох, худо, Вахрушка!.. А помочь нечем. Вот вы гордитесь деньгами, а пришла беда, вас и нет. Так-то.
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем
народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул»
кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— Разве так можно? —
крикнул Меркулов. — Нешто вы бессудный
народ? Попробуй сбежать, паспорты все у меня и условие тоже. За побег с судна вашего брата по головке не гладят.
Потерял терпенье Патап Максимыч. Так и подмывает его обойтись с лесниками по-свойски, как в Осиповке середь своих токарей навык… Да вовремя вспомнил, что в лесах этим ничего не возьмешь, пожалуй, еще хуже выйдет. Не такой
народ, окриком его не проймешь… Однако ж не вытерпел —
крикнул...
— Лошадей!.. Погоню!.. — перебегая из горницы в горницу и взмахивая железным коромыслом, неистово
кричал Патап Максимыч. — Лошадей седлать!.. Всех работников на́ конь!.. Во все деревни послать!.. Сбить весь
народ!..
— Сказано тебе, в зимнице его не поминать, — строго притопнув даже ногой,
крикнул на Патапа Максимыча дядя Онуфрий… — Так в лесах не водится!.. А ты еще его черным именем крещеный
народ обзываешь… Есть на тебе крест-от аль нет?.. Хочешь ругаться да вражье имя поминать, убирайся, покамест цел, подобру-поздорову.